Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Я и докладываю вашему превосходительству, как представителю высочайшей персоны и воли ее императорского величества, — настаивал Амвросий, нетерпеливо звякая четками.

Собеседник его не отвечал, но этот ответ можно было прочитать на его открытом лице: «Поп везде попом останется»…

— Вот вы теперь меры изыскиваете, как бы помочь горю, — продолжал Амвросий, — хорошие меры — дело хорошее. Но не в мерах спасение наше, государь мой, а в сердечном покаянии о грехах наших…

Собеседник даже пожал плечами от нетерпения… «Вот попина наладил!.. Тут надо биться, чтоб проклятая язва из Москвы не вышла да до Петербурга не добралась, а он о грехах долбит»…

— Ваши меры уподобятся врачеваниям болеющего, — продолжал архиепископ, — и то хорошо, врачуйте недугующего брата… Болит ли кто в вас, ну, и прочая, и прочая… Кто недужен горячкою, врачуй от горячки, у кого рука поражена гангреною, урежь руку. Врачуйте, государь мой, урезывайте, урежьте всю Москву, яко пораженный член России. Но это не все, надо покаяться… Припомните, государь мой, Египет, Индию. Из каких гнездилищ сей благословенной страны во все века исходила на мир Божий язва? Из гнездилищ, в коих жили парии…

Собеседник Амвросия выпрямился. Речь архиепископа, видимо, производила на него действие. На лице его уже не было написано: «Поп — везде поп, все о грехах долбит»…

— Где, государь мой, в наши времена зарождается моровая язва? В Персии и Турции. А отчего? Полагаю, от бедности, от грязи, от невежества. Вот что лечить надо.

Собеседник Амвросия встал и беспокойно заходил по комнате. В живых глазах его блеснула энергия.

— Вы правы, ваше преосвященство, — сказал он, останавливаясь перед Амвросием, — много, много надо сделать. Мы точно грешны.

Амвросий улыбнулся. Лицо его приняло ласковое выражение.

— Виноват, ваше преосвященство, — продолжал Еропкин, — теперь я совершенно вас понимаю… Так вы полагаете не менее десяти кладбищ отвести за городом?

— Не менее: город велик.

— И никого при городских церквах не погребать?

— Ни-ни... ни единого покойника.

— А благородных и чиновных людей? У нас, ваше преосвященство, знаете, обычай древний…

— Не все то хорошо, ваше превосходительство, что древне: и грех имеет свое родословное древо, и бедность славится своею древностью, токмо…

— Согласен, согласен… Так и чиновных?

— Ну, для чиновных покойников можно будет отвести кладбища при загородных монастырях…

— Да, это хорошо, и почет…

— В Донском можно хоронить, в Новодевичьем, в Спасоандрониевом.

— Преотменно. Так мы посему и распорядимся.

Это говорил Еропкин. Когда, после отыскания на улице близ церкви священномученика Власия мертвого тела с явными признаками моровой язвы, веселый доктор, в присутствии доктора с жирным подбородком, который был не кто иной, как московский штаб-физик и медицинской конторы член, доктор Риднер, главный медицинский туз в Москве, по невежеству ли или по каким-либо политическим и экономическим соображениям отрицавший существование в Москве настоящей моровой язвы или индийской чумы, — когда веселый доктор напугал графа Салтыкова положительным заверением, что «чума по Москве ходит» уже на собственных ногах и хватает людей за плечи и за икры, как бешеная собака, и когда Салтыков донес о том императрице, Екатерина, зная дряхлость графа и неспособность управиться с такою страшною гостьею, как чума, сказала докладывавшему ей о том князю Вяземскому:

— Нет, это не Фридрих Великий и не графу Салтыкову с нею бороться… Если мой милый старичок мог победить Фридриха там, то тут его «Фридрих» победит. Я пошлю в Москву Еропкина, он умен, расторопен и находчив. А чтоб не обижать старичка графа и не отвлекать от собачек, я командирую к нему Еропкина яко бы «под главное надзирание его сиятельства».

И именным указом 25 марта генерал-поручик и сенатор Петр Дмитриевич Еропкин был назначен полным хозяином Москвы, хотя в указе и сказано было, что государыня «все предосторожности и попечения о хранении от опасной болезни столичного ее города Москвы гораздо усугубить и все оное распоряжение и сохранение помянутому господину генерал-поручику, по известной ее императорскому величеству его усердности, под главным надзиранием господина генерал-фельдмаршала графа Салтыкова, высочайше препоручить соизволила».

В то время, когда Еропкин, вскоре после принятия в свое ведение Москвы, приехал в Чудов монастырь к Амвросию, чтобы посоветоваться насчет перевода кладбища за город, и когда они толковали об этом и немножко даже поспорили, Амвросий нечаянно выглянул в окно и увидал против своих келий огромную толпу народа. Толпа переминалась на месте, толкаясь и об чем-то горячо споря. Иные лица прямо обращены были к окнам архиепископских келий… Ясно, народ ждет кого-то, ищет…

— Что бы сие означало, не понимаю, — сказал Амвросий несколько встревоженно.

— А что там? — спросил Еропкин, подходя к окну.

— Народ собрался… чего бы им нужно было?

— А не о кладбищах ли прослушали? Так просить, может, думают…

Амвросий позвонил. На колокольчик явился служка, молодой с добродушным лицом, малый, со толстою черною косою, выползавшею на широкую спину из-под черной скуфейки, малый, скорее смахивавший на запорожца, чем на монастырского служку.

— Что за люди там под окнами? — спросил архиерей.

— А громада собралась, ваше преосвященство, — добродушно ответил запорожец в рясе.

— Какая громада, дурный?:

— Та от до их.

И запорожец в рясе лениво ткнул широкою ладонью по направлению к Еропкину. И Еропкин, и архиерей улыбнулись.

— Чего же им от меня нужно, хлопче? — весело спросил Еропкин.

— Та просить, мабуть, де-шо…

Толпа, однако, прибывала, а единственный полицейский, стоя у ограды, преусердно чесал себе спину по-свиному, терся спиной об ограду.

Еропкин, наскоро простившись с архиепископом и сказав, что он наведается к нему по делам, вышел к толпе. За ним вышел и архиерейский служка.

При виде генерала толпа обнажила головы. Заколыхался целый лес волос всевозможных мастей, но с сильным преобладанием русоватости и нечесанности.

— Чего вам нужно, ребята? — по-солдатски спросил Еропкин.

— Мы к вашей милости, — загалдели и замотались головы, кланяясь и встряхиваясь, как в церкви перед иконой.

— В чем ваша просьба?

— Будь отцом! Заступись! Дай за себя Бога молить!

— Вели распечатать! Голодом помираем!

— В разор разорили нас, батюшка! Защити! Укроти их алчобу несытную!

— Сделай божескую милость! Не пусти по-миру.

Разверстые глотки распустились, и удержу им нет. Понять эту стадную речь, эту коллективную народную петицию нет никакой возможности. И Еропкин должен был прибегнуть к знакомой русскому человеку речи, к сильному ораторскому приему.

— Молчать! — закричал он, как на ученьи.

Разверстые глотки остались разверстыми, рты так и замерли открытыми, но безмолвными. Еропкин понял, что вступление к его речи оказалось удачным, и потому он продолжал в том же русском